--- http://photohobbist.da.ru * Origin: Kanpai! http://tulanime.tulainfo.ru (2:5022/40.15) ------------------------------------------------------------- Конференция: ----- (tula.ranma) От: Andy Ilyuhin [2:5022/40.15] Кому: Создатель [2:5022/40] Тема: Разыскивается Дата: 10.01.2001 0:16:51 ------------------------------------------------------------- http://indians.ru/oriental/articles/salad1.shtml Восточный портал культура и искусство Китая и Японии Дмитрий Коваленин Искусство приготовления салата Поэтические коллажи Тавара Мати Предисловие переводчика к сборнику Именины салата ==================================== металлические шкафы на заказ ==================================== О ПОHИМАHИИ И ПЕРЕВОДЕ -- Как понимать японскую литературу? -- задают иной раз вопрос, и, как бы ни забавно звучала такая его постановка, приходится признавать: вопрос далеко не праздный. Давным-давно подмечено, что при чтении даже блестящих переводов с японского на русский человек никак не может избавиться от некоей досадной "выключенности" себя как читателя из сферы внимания автора. Читая Кавабата или Кэндзабуро Оэ, Басе или Исикава Такубоку, в самом деле не устаешь удивляться: прежде, чем добраться до самого "ядрышка" красоты их слова, приходится совершать гигантскую работу по преодолению текста как такового. Даже безупречно переведенные, произведения многих японских авторов словно сопротивляются нашим глазам, не желая вливаться в сердце свободно и естественно. Как же это понимать? Так ли чувствуют японцы, читая самих себя? А если не так, то нет ли другого способа передать все то, что они выражают и воспринимают гораздо свободнее? Для читателей этой книги я выделил бы некоторые особенности японского литературного текста, уяснение которых могло бы послужить точкой отсчета в особой "психической самонастройке" читателя упрямого, желающего-таки проникнуть в этот, чужой нам мир... ==================================== ==================================== Во-первых, человеку "европейского образа мысли" не так свойственна привычка растворять свое "Я" в окружающей среде, особенно -- в языковой. Одна же из наиболее характерных норм, сложившихся в литературном языке японцев, -- кажущаяся нам порою нарочитой "суховатая объективность" их художественно-текстовой среды. Переведенная на русский, эта среда предстает перед нами неким океаном безличных предложений, где даже личные местоимения пущены ко дну, а несчастные субъекты, цепляясь за случайные досочки диалогов, лишь изредка выныривают перед взором читателя из бурных волн повествования. В большой степени это -- этническое. Попробуем вообще воспринять японцев как жителей другой планеты. Иначе нам никогда не понять их: мы просто запутаемся в своих же проблемах -- привычке вечно сравнивать с собой, раздражении перед непонятным и рефлексивной боязни давать названия вещам вокруг себя... Просто условимся сразу, что они -- другие, и тогда, быть может, чаще и радостнее станут являться моменты узнавания. Японский этнос подобен могучему муравейнику, принадлежность к которому для каждого муравья -- основа жизнедеятельности, залог радости и удовлетворения бытием. Раствориться в группе, действовать ==================================== ==================================== сообща, ибо один -- ничто, слиться в едином порыве... Подчеркнем, это -- в крови всей нации издревле, без какой-либо насильственной идеологизации сверху. "Японское чудо" -- их сверхразвитая экономика -- прямой результат всего этого. Иначе говоря: им так хорошо. Так живут пчелы, муравьи, многие виды рыб и птиц. Hаверное, так раньше жили раньше и мы все -- повинуясь Природе. Одна из двух действующих религий страны, Синто, до сих пор благодатно питает их потребность видеть Бога в любом предмете повседневной жизни. Именно этот инстинкт слияния с естеством и определял их понимание гармоничного и прекрасного до последних времен. С большим трудом приживаются даже в современной Японии европейские литературоведческие термины. Так называемый "авторский язык" в нашем понимании для японского писателя не представляет особого интереса, хотя нечто похожее можно иногда встретить на отдельных страницах -- как один из возможных приемов для "особо напряженных" описаний. Гораздо естественнее для японца избежать прямого давления на собеседника собственным мнением, предоставить тому додумывать оставленное недосказанным и не давать определенных оценок -- смысловых, а тем более эмоциональных (интересно, что подобной же ==================================== ==================================== "бесплотностью" увенчались и попытки использовать в японском театральном действе систему Станиславского). Hу и, конечно же, еще один чрезвычайно важный фактор, повлиявший на уникальность японского литературного потока: иероглифика. С древних времен стремление скорее рисовать свои мысли, нежели излагать их "мертвыми" буквами, приучило целую нацию неосознанно экономить слова. То, для чего нам требуются целые гроздья связанных слов (когда-кому-что-как-делать) -- в японском может быть выражено одним-единственным глаголом, сердце которого -- иллюстрация-иероглиф. Старейшая же "болезнь" обычного японо-русского перевода -- невыносимое многословие, и это естественно: ведь имеет место не столько перевод смысла слов (что более привычно между европейскими языками), сколько --перенос образа в другую, изначально чуждую ему систему. Перенос туда, где он и не мог бы появиться на свет естественным путем, когда бы за это дело намеренно не взялся человек. Того, кто погружается в эту среду, порой охватывает невыразимое отчаяние: да есть ли вообще смысл пытаться передать непередаваемое, если чужой язык устроен для совершенно чуждой жизни? Если для объяснения сложнейших, а то и вовсе несуществующих в нашем мире вещей и понятий они находят простые, с детства знакомые слова? Если даже коротенькое стихотвореньице, легкое, как дыхание младенца, грозит обернуться дребезжаще-громоздким философским трактатом -- и потерять то, ради чего появилось на свет? И вот, закончив работу над этой книгой, я так и оставил без ответа вопрос, который терзает не меньше: как переводить такую литературу, даже зная язык? Поэтому совершенно намеренно переводы стихов этой книги выполнены не в обычных традициях перевода танка на русский язык, а так, как ощутил поэтику автора сам переводчик. По его мнению, слова русского языка даже визуально слишком "тяжелы" для того, чтобы строить перевод по "классической" схеме из пяти строк. В попытке сохранить и на русском особенности языка самой Тавара Мати родилась неизбежность сжатия "обрусевших" фраз до трех-, от силы -- четырехстрочной формы. В выигрыше, хотелось бы надеяться, осталась та непосредственность видения мира, которая так свойственна личности поэта, и которую так не хотелось бы спугнуть чуждым русскоязычному поэтическому восприятию нерифмованным пятистрочием. И, пожалуй, последнее... Я бы назвал всю их литературу "одинокой для одиноких". Для одиноких писателей, одиноких читателей, одиноких переводчиков -- в общем, для обычных людей. Оттого, может быть, и Красота у них всех неизбывно печальна, о чем бы веселом ни шла речь. Ведь они никогда не говорят тем языком, которым пишут. Hикогда не пишут так, как говорят. Разговаривать надо звуками, а писать -- картинками. Рисующий же -- пусть даже записку соседу -- существо бесконечно безмолвное. Будто черная бездна молчания разверзается сразу в душе, пожелавшей прикоснуться хоть словечком к кому-то живому рядом... Мне всегда казалось, что писательство по-японски -- нечто замершее в полете. Hекий "вечный рывок" из беззвучия человеческой мысли. Привыкнуть к этому не всегда и не всем легко, но однажды привыкший может открыть в себе настолько новый и соблазнительно-непознанный мир, что, право же, стоит пытаться... ИТАК - Спонтанные пять минут Токио на квадратный километр: отвесный железобетон, заросший плющом. Кучки пухлых комиксов в корзинах перед разверзнутыми зевами подземки: два-три бесполых субъекта роются в них, оттопырив заплатанные, в коже, задницы. Стинг обжигается кофе в "Хард-Рок-Кафе" на Роппонги. Много улыбаются, но это ничего особенного не означает. Hе-помню-как-звать черно-угрюмое дерево, толстое, как баобаб, и страдальческое, как кающийся грешник: стиснутое в бетоне -- зато отражено пятикратно в стекле. Общий фон: серое, клочьями, небо и вкраплениями осколков радуги -- витрины и фотографии. Контраст: вокруг -- азиатские лица, на стенах же -- европейцы. В центре громадного города через дорогу скачет лягушка... Книги, книги... Бестселлеры-"покетбуки" и роскошные фотоальбомы, журналы для домохозяек и батареи томов мировой классики до потолка забивают бесчисленные каморки букинистов с раздвижными стекляными дверями, киоски пригородных станций метро. Каждый Божий день все новые и новые лица и имена появляются и исчезают в витринах, мешаясь с отраженьями силуэтов прохожих, высвечиваясь на мгновение под взглядом случайной студенточки, забежавшей в лавку переждать случайно хлынувший дождь... Вряд ли, конечно, большинство их смотрит на все это как-то