Этой весной нам повезло.

Потому что припозднившаяся весна выплеснулась-таки пышным цветением на улицы, и заморозки не пришлись на то время, когда на вишне начали распускаться цветы. Потому что яблоня зацвела-таки в этом году - не погубленная какими-то вредными членистоногими, как в прошлом. И потому, что цветение сакуры в японском садике Московского ботанического сада пришлось этой весной на майские праздники.

Глядя на бесчисленные фото весенней Японии, воспринимаешь все это бурное великолепие как явление впечатляющее, но почти нереальное. Словно картинки из сказки - это так же завораживающе, но так же недоступно далеко - ни пощупать, ни дотянуться. Может, потому впечатление от поездки в ботанический сад Москвы было столь обескураживающим. Липы и березы, и одуванчики вдоль забора Японского сада - но сад был японским. Потому что цвела сакура. И сделала крохотный кусочек земли посреди тополей и берез - Японией. Не каменные фонари и не газоны с маргаритками, не мостики и даже не японские беседки - именно эти изящные деревца, светящиеся бело-розовым пенным сиянием, которое ни отсутствие солнца, ни надвигающийся дождь не смогли потушить. Мы стояли у забора, за которым была сказка - и почти не верилось, что в нее можно войти. Прикоснуться, стать на чуть-чуть частью много раз виденных картинок - оживших, качающих ветвями под ветром. Московский ветер влетал за забор, растворялся в нездешнем цветении - и осыпался на землю невесомым дождем лепестков. И когда мы сделали шаг в это волшебство из ветра, ветвей и лепестков - то долго не могли идти дальше. Потому что у самых ворот белоснежное дерево с пышными гроздьями цветов на изогнутых ветвях и сладким запахом черемухи ввергало каждого входившего в странный транс - смесь удивления, восторга и тихой паники. Каждую ветку его рассматривать надлежало как произведение искусства, каждый цветок звал дышать его ароматом - и, отходя на шаг, люди застывали - и возвращались, словно боясь, что чего-то самого красивого они разглядеть не успели...

Потом мы метались от дерева к дереву, и каждое из них, впаянных в изумрудную оправу пейзажа, словно сверкающие камни, хотелось разглядывать бесконечно. Холодный ветер, забывший о том, что он - московский, все дул, и сыпались дождем белые и розовые лепестки - на маргаритковые лужайки, на мостики, на воду прудов, на крыши беседок. И в этом была какая-то щемящая смесь умиротворенности и грусти - ощущение красоты, утекающей сквозь пальцы - но даже в своем утекании прекрасной. Может быть - прекрасной особенно. А мы все бродили по саду - находя новые и новые прелести в пенном великолепии, открывая для них новые и новые ракурсы - на фоне темной глубины прудов, на фоне изумруда лужаек, на фоне свинцово-синих облаков. Торопясь запечатлеть в памяти и на пленке одно из самых завораживающих и мимолетных чудес, какие доводилось видеть человеку.

И по дороге домой я обнаружила вдруг, что растворился странным образом весь водоворот мыслей и образов, привычно посещающий человека в пути, когда за окном мелькают бесконечной чередой придорожные пейзажи. Я могла думать только о сакуре. Даже, впрочем, и не думать - просто наблюдать, как неторопливо перебирает память картинки, ожившие так запланированно - и так на удивление неожиданно. Листает медленно, наполняя их запахами, шуршанием песка на тропинках - и еле слышным звоном, чудящимся в белой метели лепестков.

И растворяет пейзажи за окном.